лки играли. Быстро бежали минуты. Негромко скрипнула дверь. Я оглянулась. В щель просунулась голова Сонечки.
   - Лена, все! Ваше время кончилось, - сделала Сонечка страшные глаза. - Рауф Рашидыч мне сейчас голову открутит!..
   Дверь закрылась. Я вздохнула и сказала:
   - Ну, что ж. Поправляйся, Саша. Я пойду.
   Я встала, прикусив губу, чтобы не разреветься. Я изо всех сил старалась не уронить свое достоинство и не поступиться своей высокой девичьей гордостью. Не любишь - и не надо. Не очень-то и хотелось. То же мне, герой под хвостом с дырой!
   Саша, не сводя с меня глаз, вдруг что-то еле слышно произнес. Я не расслышала сначала - что. Но когда он снова зашептал, я по движению его губ поняла, что он мне сказал. Вот что: "Иди сюда". Сердце у меня заколотилось, как бешеное. Я наклонилась к нему близко-близко, так, что его горячее дыхание защекотало мне ухо. И услышала, как он прошептал:
   - Я люблю тебя, глупая кошка.
  
  ***
  
   Еще через три недели Саша выписался. Я привезла его домой на своей "ауди". В его квартиру на Ордынке, в которой я жила практически все время, пока он был в больнице. Потому что в его отсутствие я хотела дышать запахом, которым он дышал, трогать вещи, которые он трогал, смотреть на двор, в котором он вырос. В общем, я окончательно сбрендила от любви к проклятому герою Ловкачу. Мамулю и папулю, попытавшихся было протестовать по поводу моего переезда, я быстренько поставила на место, и они смирились с моим, как им казалось, очередным и временным увлечением. Вообще после всего того, что со мной случилось, они даже дышать на меня боятся и делают все, что я скажу. К сашиному возвращению я вылизала всю квартиру. Наняла лихих мастеров (деньги папуля и мамуля дали без звука) и за неделю сделала косметический ремонт: побелка там, покраска, обои. Выкинула к чертовой матери его жуткую клопастую мебель и купила новую, итальянскую. Подарила старушке-соседке его старый телевизор и купила хорошенькую