ив лишь моему настойчивому подлизыванию, рассказал Владимир Николаич. Дон Антонио-Антон отстреливался до последнего патрона. А когда его все же окружили в том самом, памятном мне подвале и предложили сдаться, он громогласно послал всех на русском и испанском к такой-то матери и пустил себе пулю в висок. Последний патрон, да-с, господа офицеры. Мне этого подонка совсем не жаль, нет. Но он поступил как настоящий мужик. А настоящих мужиков я уважаю.
   - А ты что думаешь по поводу этого золота? - спросила я.
   Саша пожал плечами.
   - Ничего. А что?
   - Ты только не волнуйся, ладно, - сказала я.
   - А чего мне волноваться? - снова пожал он плечами. - Все уже давно быльем поросло.
   Я молча встала, подошла к кухонному подоконнику и осторожно сняла старые газеты с травами. Под ними аккуратной поленницей лежали тускло поблескивающие в свете осеннего дня золотые слитки. Все шестнадцать.
   Сигарета вывалилась у него изо рта. Выпученные глаза полезли на лоб. Бедный обманутый Ловкач побагровел, начал хватать воздух широко открытым ртом, и я всерьез испугалась, что его хватит кондратий. Я поспешно налила полную стопку водки и сунула ему в руку. Он ее махнул залпом и тут же, уже сам, наполнил стопку снова. Проглотил и ее, и только тогда ожесточенно захрумкал маринованным огурчиком.
   Отдышался. Я молчала.
   - Значит, это по твоей милости я рисковал своей жизнью ради шестнадцати кусков крашеного говна? - наконец прохрипел он.
   - Нет. Ты рисковал ради меня.
   - Выкладывай все, - он сверлил меня взглядом.
   В общем, мне пришлось ему рассказать все в подробностях. Помните, что когда я впервые увидела эти слитки - ну, когда Ловкач раскурочивал свою "БМВ" в Сочи, то у меня промелькнула мысль, что точно такие же брусочки где-то недавно видела? Так вот, тогда мысль промелькнула и, казалось, ушла. Фигушки, она и не думала уходить! Потому что потом, по возвращении в Москву, когда Ловкач уехал в свой неудачный