стомордого кота, нарисованного на часах-ходиках. Такие часики висят у нас на кухне - мамулино приобретение на какой-то постмодернистской выставке.
   - Тс-сс! - прошипел Узколицый, наклоняясь ко мне и показывая неровные редкие зубы. Изо рта его волной ударил такой резкий и неприятный запах, что меня сразу затошнило. - Не дергайся, детка, иначе пришью. Усекла?
   Голос у него был глухой, бесцветный. В ответ я только невнятно замычала, пытаясь согласно покивать. Получилось не очень хорошо, потому что он здорово вдавил мою голову в подушку. Я чувствовала сильный запах хорошо выделанной кожи, исходивший от его новеньких перчаток. Он так сильно зажимал мне рот, что губы вмялись в верхние резцы и на языке появился терпкий вкус крови. Узколицый легко провел холодным жалом стилета по моей щеке от виска к уголку носа.
   - Ответишь на мои вопросы - будешь жить, - все так же негромко и внятно сказал он. - Не ответишь - сразу умрешь. Говорить будешь тихо, шепотом. Попытаешься орать - тут же пришью. Ясно, детка?
   Я, уже и не пытаясь шевелиться, усиленно заморгала в знак согласия. Узколицый медленно убрал руку с моего рта. Потом рука опустилась ниже и вцепилась мне в плечо. Стилет тоже опустился вниз, исчез из поля зрения, и я ощутила, как его острие сбоку уперлось мне в шею под подбородком. Прямо в сонную артерию. Я осторожно перевела дух, стараясь не делать резких движений. Способность соображать очень медленно возвращалась ко мне.
   - Кому ты рассказала про то, что видела в подвале? - спросил он.
   - Никому, честное слово, никому, - прошептала я, облизывая пересохшие губы.
   - Ты врешь, детка, - ласково сказал он.
   - Нет, правда, я и не видела никого, я оттуда сразу домой поехала, - заторопилась я.
   - Ты отсюда кому-нибудь звонила?
   - Нет, нет, что вы! Тоже никому! Я просто очень испугалась. Я ведь ничего такого толком в подвале и не разглядела. Отпустите меня, пожалуйста, я буду молчать! - голос у меня