ода. Я еле-еле поднялась и на негнущихся ногах побрела прочь из парка, думая о том, как мне выпутаться из этой истории.
   Я продолжала думать и в теплом, сухом метро, где я, озираясь по сторонам, забилась на сиденье в самом дальнем углу вагона. Людей в вагоне было немного, основная масса служивого народа уже отбыла на работу. Из угла мне было видно всех - и тех, кто сидел в вагоне, покачивающемся на стыках рельс, и тех, кто заходил на остановках. Но все равно я с подозрением приглядывалась ко всем подряд - после истории с Усатым я уже никому не доверяла. Отовсюду ждала следующего удара. Впрочем и на меня многие поглядывали с подозрением - видок у меня был тот еще: перепачканный плащ, растрепанные волосы и - наверняка - безумие во взоре.
   Я понимала, что надо найти хоть какой-нибудь выход из всей этой ситуации. Выход, который спасет мне жизнь. Он должен был быть, а если, на первый взгляд выхода и не было, то я его обязательно должна была его придумать. Ведь несмотря на панику, меня охватившую, я не собиралась просто так сдаваться - на милость этим уродам. Хотя какой там милости от них ожидать, от этих хладнокровных ублюдков и убийц.
   Утренняя придумка про визит в ФСБ уже не казалось мне столь удачной. И не без оснований. Раз подручные Антонио не постеснялись мгновенно и нагло убрать в общем-то не очень опасных свидетелей (прости, Катерина, что я тебя так называю), предварительно вытащив из них всю необходимую информацию, говорило о многом. Присутствие в подвале колумбийских ребят, сам полуколумбийский дон Антонио, его миллионерский дом и, наконец, допросы с пристрастием - дело пахло керосином. Вернее, ну, о-очень большими деньгами. А когда пахнет большими деньгами, я не очень-то я верю в могущество бывших кагэбешников. Но дело даже не в этом.
   Дело было в том, что я наконец вспомнила, где я видела Светловолосого и кто он такой.
   Он был в гостях у нас дома, приходил по каким-то делам к папуле. Эдак месяца четыре