ла завалена разнообразным хламом и старьем, из которого Хиппоза на съемочной площадке ваяла свои клиповые фантазии. Она даже пару раз работала на съемках у Владика. У покойного Владика. Больше она у него не поработает. Эта мысль мигом вернула меня в сегодняшний день, и мне опять стало так тошно, что, видимо, это тут же отразилось на моей физиономии.
   Потому что Хиппоза плюхнулась в кресло напротив и, привычными движениями набивая пустую беломорину смесью травки и табака, сказала:
   - У тебя что-то случилось, Миц-Миц. Иначе ты бы не прикатила так поспешно. Давай, давай, выкладывай. Не стесняйся, все свои.
   Я внимательно посмотрела на Хиппозу, прикидывая - какое количество безопасной для нее же правды можно вывалить. И то ли коньяк на меня так расслабляюще подействовал, то ли полная безысходность, - не знаю. В общем, я рассказала ей абсолютно все, без утайки. Со всеми подробностями, именами и своими переживаниями. Даже про Ломоносова поведала.
   Рассказывала я долго, бессвязно и испуганно. Время от времени меня начинало колотить, и тогда Хиппоза подливала мне в рюмку коньяка. Хиппоза сидела молча, слушала, почти не перебивая. Только иногда задавала вопросы о каких-нибудь не совсем понятных ей деталях и событиях - я ведь перескакивала с пятого на десятое. Она засадила косячок, а второй мы с ней дружно выкурили на пару во время моего бесконечного монолога. После косячка я почти совсем успокоилась и закончила свою печальную повесть уже без истерического надрыва. Не то что начала.
   Наконец я замолчала.
   - Это все? - спросила Хиппоза.
   - Да вроде, - не очень уверенно сказала я. - Может, я чего и забыла... Но так, несущественное.
   - Понятно, - кивнула Хиппоза и встала.
   Подошла к окну и стала смотреть на мокрые от дождя крыши, утыканные антеннами, как ежики иголками. А я уставилась на ее худую спину и ждала, чем же она мня порадует.
   - Насколько я поняла из твоего почти полуторачасового лепета,