еще минута, и я бы подошла к стойке, а там... Они могли сделать со мной все что угодно: забрать, показав какие-нибудь фальшивые удостоверения, или незаметно сунуть под нос тряпку с хлороформом (граждане, посторонитесь, девушке стало плохо!), или... Да что там тряпка! Ткнули бы в ногу зонтиком, как тому несчастному болгарскому диссиденту - и ку-ку, Гриня! - откинула бы я копыта в самолете по неизвестной причине. Ахай потом, разбирайся. И ничуть бы меня не грело то, что я все успела записать и передать Хиппозе. А ведь они и до Хиппозы могут добраться!
   Тут мне стало совсем не по себе. И я боком-боком, раком-раком, не сводя глаз со своих внезапно появившихся врагов, попятилась, натыкаясь спиной на людей, бормоча онемевшими враз губами бессвязные извинения и - о, счастье! - наконец незамеченной вывалилась из гудящего, как улей, здания аэропорта на площадь, на свободу и - в жизнь.
   Только вот не знаю, правда, сколько мне еще ее отмеряно, жизни-то.
   То, что они безукоризненно просчитали мои планы и немедленно оказались в аэропорту, совсем меня подкосило. Это какой же нужно обладать организацией, средствами и возможностями, чтобы устроить тотальную охоту на девчушку в почти десятимиллионном городе? И найти ее? И что же еще они могут? Наверное - все. И милиция наверняка за мной гоняется, и эфэсбэшники. Не уйти мне.
   Но все это я обдумывала потом, гораздо позже, когда мои мозги снова вернулись на место.
   А сейчас я, бедная загнанная кошка, чесала, беспрестанно оглядываясь, трясясь мелкой дрожью от страха и холода, через редкоствольный лесопарк прочь от аэропорта, в сторону московской трассы. Наваливались быстрые осенние сумерки, сердце мое колотилось отчаянно - то ли от быстрой ходьбы, то ли от страха (а скорее всего от обоих сразу); на мокрых от дождя дорожках парка появлялись редкие прохожие и каждый раз я резко сворачивала в сторону - подальше, потому что теперь боялась даже собственной тени. Правда, тени у меня не