боку как-то сиротливо пробивался неяркий предрассветный луч света. Он ломался на потемневшем от времени дубовом паркете. А так комната тонула в полумраке. За окнами стучали по стеклам капли дождя и тихо завывал ветер. Я весьма отчетливо представил, какая сейчас погода на дворе, и меня передернуло от невольного озноба. У меня и в квартире-то было достаточно свежо, потому что я оставил на ночь открытой форточку. А каково же тем, кто уже трудится на этом свежем и до отвращения холодном воздухе? Предполагаю, что не сладко.
   Вообще-то при дневном свете моя почти тридцатиметровая комната выглядит достаточно светлой, но, все равно, увы, по весьма понятным причинам производит впечатление жуткой неухоженности: а какая еще должна быть квартира у холостяка?.. В комнате теряются шкаф, журнальный столик и продавленное кресло напротив японского телевизора устаревшей модели, - я не пижон и человек неприхотливый, - вечно стоящего на полу. Так мне удобнее. Да и некуда его больше ставить - мебели в моей норе раз-два - и обчелся. Еще в ней присутствуют стоящий в эркере немецкий тренажер, пара стульев, несколько полок с книгами и отличным собранием компакт-дисков, исключительно с классической музыкой. Единственная по настоящему дорогая вещь
   - это филлипсовский CD-проигрыватель, который обошелся мне в кучу денег. Полки висят над разобранным диваном-кроватью. Именно на нем я и возлежал, не в силах заставить себя поднять телефонную трубку.
   Телефон все не умолкал.
   Я с омерзением принюхался. В холодном воздухе пахло застарелым табачным дымом и перегаром. И немудрено: на журнальном столике посреди грязной посуды с объедками красовалась пустая бутылка из-под греческого коньяка "метакса". Отвратительное пойло, как выясняется под утро. Еще две пустых винных бутылки стояли на полу рядом со столиком. Следы вчерашнего забега в ширину. Чувствовал я себя отвратительно. К тому же резко заломило в затылке, и он стал быстро наливаться пульсирующей