заставил себя вылезти из теплой постели. Голышом, ежась от холода, прошлепал по комнате к шкафу, открыл гнусно заскрипевшую дверцу.
   Я копался у шкафа, присев на корточки. Бросал в большую спортивную сумку вещи. Я был почти скрыт приоткрытой створкой шкафа, на которой висело зеркало в человеческий рост.
   - Саня, который час? - раздался за моей спиной хриплый женский голос.
   От неожиданности я чуть не подпрыгнул на месте. Господи, твоя воля! Про нее-то я, честно говоря, и забыл совсем!
   - Пять минут седьмого. Вставай, я ухожу, - сухо ответил я, не оборачиваясь и покосился на зеркало.
   В зеркале отражался диван.
   Одеяло на диване зашевелилось, и из-под него появилась растрепанная шевелюра Татьяны. За ней - голые покатые плечи и роскошная для тридцатилетней бабы грудь - крепкая, высокая. С нагло торчащими, словно взрыватели на полутонной бомбе, темно-вишневыми сосками. Я невольно вздохнул: к сожалению, мне сейчас было не до женских прелестей.
   Татьяна близоруко сощурилась, пошарила на тумбочке рукой, нашла свои очки в тонкой металлической оправе. Нацепила их на нос и стала удивительно похожа на покойного Джона Леннона. Это я отмечаю уже не в первый раз, и она это знает. Ей нравится, когда я называю ее Ленноном. Особенно в постели, когда мы с ней занимаемся любовью. Однажды, крепко поддав, Татьяна вообще заявила, что в своей прошлой жизни была Ленноном. Я спустил ее с небес на землю, заметив, что когда Леннона убили, она уже ходила в третий класс. Татьяна на меня за эти слова почему-то чудовищно обиделась и потом с неделю не звонила и не появлялась.
   За спиной у Татьяны горел ночничок, окружал сияющим ореолом ее растрепанные рыжие волосы.
   - Саня... а, Саня, - жалобно сказала Татьяна моей спине, - Ты езжай, а я еще посплю, ладно?.. А дверь потом сама захлопну... А на последний замок закрывать не буду, обойдется...
   - Нет, - отрезал я. - Поднимайся.
   Я засунул в сумку пуховый спальный