Слишком поздно Палатазин сообразил, что свернул с бульвара
  Санта-Моника и пропустил поворот на Ромейн-стрит, направляясь теперь прямо
  на юг. Он нажал на тормоз, но лишь на секунду, потому что уже понял, куда
  направляется.
   Дом из серого кирпича на Первой Стрит сейчас пустовал - он был
  предназначен к сносу много лет назад - и в окнах сверкали осколки выбитых
  окон. Дом выглядел одиноким и заброшенным. Словно его покинули очень давно.
  Стены были испачканы старыми надписями - Палатазину хорошо было видно одно
  поблекшее утверждение, что в 59 номере живут "классные сеньоры". Где-то
  среди этих надписей затерялись и два обидных клеветнических предложения,
  выцарапанные рукой злого подростка, в которых фигурировало имя Палатазина.
   Он поднял глаза к верхним окнам. Теперь они все были выбиты, но на миг
  ему показалось, что он видит в одном из них свою мать, еще не очень старую,
  с уже седыми волосами, но живыми, молодыми глазами, в которых не было ужаса
  загнанного в ловушку животного, который в последние месяцы жизни не покидал
  ее. Она смотрела на угол Первой улицы, где ее маленький Андре, уже в шестом
  классе, должен был перейти улицу с зеленым армейским рюкзаком за плечами,
  набитым тетрадями, карандашами, учебниками математики и истории. Когда он
  доходил до угла, он всегда поднимал голову, и Мама всегда махала ему из
  окна. Три раза в неделю к ним приходила женщина, Миссис Гиббс, помогавшая
  ему по английскому, ему все еще было трудно, хотя большинство