учителей в
  его начальной школе говорили по-венгерски. В маленькой квартире под крышей
  перепады температуры были почти невыносимыми. В разгар лета это была печь,
  даже при открытых окнах, а когда зимой дул холодный ветер с гор, сотрясая
  дряхлые оконные рамы, Андре видел тонкую испарину дыхания мамы. Каждую
  ночь, независимо он времени года, она со страхом всматривалась в темноту
  улицы, проверяя и перепроверяя тройной засов на двери, и бродила по
  квартире, что-то бормоча и всхлипывая, пока живущие на нижнем этаже не
  начинали барабанить в потолок и кричать: "Да ложись спать, наконец,
  ведьма!"
   Другие дети в округе, где жили семьи еврейских эмигрантов, венгерских
  и польских эмигрантов, никогда не принимали Андре за равного, потому что их
  родители не любили и боялись мать Андре, обсуждали "эту ведьму" за
  обеденными столами и наказывали детям своим держаться подальше от
  ведьминого сына, вдруг он тоже ненормальный. Друзьями Андре были те робкие,
  запуганные дети, которые тоже не находили себе места для существования в
  обществе остальных, и поэтому играли всегда в одиночестве. Иногда, не
  выдержав, Андре-ведьмин-сын, начинал вдруг говорить по-венгерски с сельским
  акцентом. И тогда из школы за ним гналась толпа детей, швыряя в него
  камнями и хохоча каждый раз, когда он спотыкался или падал. И для него это
  было очень тяжело, потому что и дома он не находил покоя. Это была тюрьма,
  где мать выцарапывала распятия на стенах, рисовала их на окнах и дверях
  красным