ях
  красным мелом, и кричала по ночам, когда во сне ее преследовали серые тени,
  а иногда лежала целыми днями не вставая, свернувшись в клубок, как
  младенец, невидящими глазами глядя на стену. Такие припадки со временем
  становились все чаще и чаще, и дядя Мило, брат матери, который эмигрировал
  в Америку в конце тридцатых годов, и теперь был процветающими владельцем
  магазина мужской одежды, начал уже интересоваться, не лучше ли дорогой
  сестре будет отправиться в такое место, где она уже никогда не будет
  волноваться, где есть люди, которые о ней будут заботиться, и там она будет
  счастлива. "Нет! - завопила мама во время одного особенно ужасного спора,
  после которого дядя Мило не заходил к ним несколько недель. - Нет! Я
  никогда не оставлю моего сына одного!"
   "Что я там обнаружу, если поднимусь? - подумал Палатазин, глядя в
  окно. - Несколько изодранных в куски старых газет в слое пыли, или пару
  забытых старых платьев в шкафу? Или то, что лучше всего не вспоминать?"
  Возможно, на стенах кое-где еще остались нацарапанные распятия, рядом с
  дырками от гвоздей. На этих гвоздях висели картины религиозного содержания
  в аляповатых золоченых рамках. Палатазин не любил вспоминать последние
  месяцы жизни матери, когда ему пришлось отвезти ее в дом для престарелых в
  Золотом Саду. Необходимость оставить ее там умирать буквально разрывала его
  на части, но что еще оставалось делать? Она уже больше не могла заботиться
  о себе, ее приходилось кормить, как ребенка, и она