лаза матери затуманились, и она долго смотрела на сына, не
  говоря ни слова.
   - Андре, я боюсь, - сказала она наконец. Голос ее хрустнул, словно
  старая пожелтевшая бумага. В глазах мерцали слезы, и когда они начали
  катиться вниз по щекам, Палатазин аккуратно вытер их своим платком. Ее
  сухая, словно из одной огрубевшей кожи, рука крепко сжимала руку сына.
   - Один из них следил за мной, когда я шла с рынка. Я слышала, как он
  шел за мной, и когда я обернулась... я видела, ка он ухмылялся. Я видела
  его глаза, Андре, ужасные горящие глаза! Он хотел... чтобы я взяла его руку
  и пошла с ним... Это было наказание за то, что я сделал с отцом.
   - Ш-ш-ш, - сказал Палатазин, промокая крошечные жемчужины испарины,
  выступившие у нее на лбу. - Ты ошиблась, Мама. Там никого не было. Ты все
  это вообразила всего лишь.
   Он помнил тот вечер, о котором она говорила, когда она бросила сумку в
  продуктами и, крича, убежала домой. После этого она уже никогда не выходила
  из дому.
   - Теперь они ничего не могут нам сделать, мама. Мы слишком далеко от
  них. Они никогда нас не найдут.
   - НЕТ! - сказала она, глаза ее расширились. Лицо стало бледным, почти
  белым, как китайский фарфор, ногти впились в руку Палатазина, оставляя
  следы в виде полумесяцев. - НЕ НАДЕЙСЯ НА ЭТО! Если ты не будешь постоянно
  помнить о них, следить за их следами... ВСЕГДА!... тогда они подкрадутся к
  тебе и найдут тебя! Они всегда здесь, Андре... Ты просто их не видишь...
   - Почему