сорока человек - одни лежали ничком на мягкой земле, другие вертелись
  волчком, как одержимые, третьи сидели, глядя широко раскрытыми
  остекленелыми глазами в костер. Барабаны неистовствовали, Кип
  заметил, что с полуобнаженных фигур вокруг костра срываются капли
  испарины. Один из танцоров запрокинул голову и стал лить в рот ром из
  бутылки; выплеснув остатки себе на голову, он понесся дальше,
  подхваченный безумным ритмом. По лицам и обнаженным торсам
  струился пот. Кип различил резкий, незнакомый сладковатый запах:
  один из танцующих изогнулся и бросил в огонь горсть какого-то
  порошка; последовала яркая белая вспышка, и языки пламени исполнили
  короткий буйный танец, залив всю поляну красным светом. Человек в
  черном костюме высоко подпрыгнул и припал у костра к самой земле,
  потрясая над головой трещоткой. Это был Бонифаций. В стеклах его
  очков блестело отраженное пламя, по подбородку стекал пот, а он
  размахивал трещоткой, крича:
   - Дамбалла-ведо папа, сюда, Дамбалла-ведо папа, сюда...
   Какая-то женщина в белом головном уборе упала наземь рядом с
  ним, дыша часто и тяжело. Она мотала головой, глаза блестели то ли от
  рома, то ли от марихуаны; лежа на животе, она извивалась всем телом,
  словно хотела заползти в костер. Это была жена Кифаса. Накануне Кип
  заезжал к ней: она сидела в темном углу и бормотала какие-то слова,
  которых он не смог понять.
   Бонифаций затряс трещоткой, теперь - в такт