ронзительный визг, от которого по всему телу у Гудлоу пошли
  мурашки, перехватило горло, а руки сами зажали уши. Мужчина
  оттолкнул свою жертву, бросил нож и кинулся бежать. Несколько
  человек постарше с криками погнались за ним; на залитой кровью земле
  в ужасе и отчаянии безостановочно кричала женщина. Потом она
  замолчала, тогда наконец кто-то склонился над ней.
   Сегодня, сорок лет спустя, Кокрелл, спавший сном праведника,
  вновь услышал этот крик.
   Он мигом вскочил с постели. Как и в тот день много лет назад,
  каждый нерв в его теле трепетал, а сердце тяжело бухало в груди. Еще
  плохо соображая со сна, чувствуя босыми ногами шероховатые
  половицы, Кокрелл принялся нашаривать на ночном столике фонарь.
   - Что это? - приподнимаясь в постели, спросила его жена, едва
  видная в темноте. - Что за звук?
   - Погоди, - отмахнулся Кокрелл. Спички. Куда подевались эти
  проклятые спички? Он нашел коробок, зажег фонарь. Теплый свет залил
  убогую комнатушку. Кокрелл накинул поверх трусов изношенную
  рубашку, взял фонарь и пошел к единственному окну. Окно было
  открыто. Он отдернул рваную занавеску и выглянул в темноту. Рядом
  появилась жена, вцепилась Гудлоу в плечо.
   Крик - нет, скорее визг - повторился: пронзительный, громкий,
  болезненный. Казалось, кричала женщина, получившая удар ножом. Но
  нет, этого не могло быть. От фермы Гудлоу до деревни было две мили и
  еще миля - до следующего ближайшего населенного