тенами потрескивали в каменном очаге поленья. На полу
  лежала старая циновка. Ставни были плотно закрыты, свет шел от
  расставленных по комнате керосиновых ламп. Тусклый, мутный, он
  озарял соломенные ритуальные маски на стенах: хитрые волчьи черты,
  нахмуренные низкие лбы, поблескивающие ракушки-глаза. Мальчику
  казалось, что маски смотрят прямо на него и что порой их черты
  меняются, становятся почти человеческими, только очень нелепыми и
  уродливыми.
   У очага сидел в качалке мужчина. Он неподвижно смотрел в огонь,
  рассеянно встряхивая банку с собачьими зубами. Чуть погодя он вынул
  один зуб, бросил в пламя и подался вперед, как будто что-то увидел там.
  Потом он вновь откинулся на спинку кресла, циновка тихо зашуршала
  под полозьями, словно замурлыкала. В углу что-то зашелестело;
  мужчина повернул голову, и мальчик увидел очерченный отблесками
  огня профиль, глаза-щелки на обветренном морщинистом лице. В
  глубине комнаты на подстилке из водорослей сидела крупная, почти два
  фута длиной зеленая игуана в металлическом ошейнике. Веревка, одним
  концом прикрепленная к ошейнику, другим привязанная к потолочной
  балке, не давала рептилии удрать, но позволяла ей свободно
  передвигаться по комнате. Бледно-красные глазки ящерицы смотрели
  прямо на Кипа, белое горло и брюхо раздувались и опадали в такт
  дыханию. Похрустывая сухой травой, игуана прошла несколько футов
  вперед, остановилась, мелко подрагивая