ествовали.
   И вдруг невидимая кирпичная стена, возведенная Кипом давным-
  давно, затрещала и раскололась, и оттуда с воем хлынули мрачные
  призраки.
  
  
  
  17
  
   Иностранец пришелся им не по душе. Если бы он подошел к кому-
  нибудь, сел с ними за карты, пропустил глоток рома или затеял разговор,
  возможно, все переменилось бы. Но он заперся в каюте и не желал ни с
  кем общаться, даже приплачивал за то, чтобы стюард носил ему туда
  еду. Суровым чернокожим морякам это не нравилось; иностранец
  должен был пробыть у них на борту всего три дня, но они вообще не
  доверяли белым, а этот белый был очень странный.
   Болезненно-бледная кожа, тусклые рыжеватые волосы, зачесанные
  назад по давнишней моде - он, казалось, не любил солнца и днем
  никогда не появлялся на палубе, но ходили слухи, что в глухой
  полночный час он пробрался по баку на самый нос корабля и стоял там,
  всматриваясь в темноту, словно хотел разглядеть что-то вдали. Стюард
  подметил в его речи странный акцент - не британский и не
  американский. Когда судно пришвартовалось у торговой пристани в
  кокинской бухте, все вздохнули с облегчением - команда давно уже
  прослышала, что капитан объявил первому помощнику: обратно в
  Кингстон этот человек с нами не поплывет.
   Пока шла швартовка, иностранец поднялся на палубу, сощурился,
  хотя солнце было лишь тусклым пятном на сером небе, и прошел мимо
  расступавшихся перед ним матросов к левому борту, откуда