состариться и поседеть, упругие мышцы стали дряблыми,
  былое моряцкое чутье притупилось.
   Но, хотя ему едва сравнялось шестьдесят, выглядел он старше.
  Сказывались годы, проведенные в тюрьме, унижения и побои, которые
  он терпел от надзирателя-патриота. Сорвав на нем свою ярость, тот
  преспокойно усаживался возле камеры и принимался рассуждать о
  бесперспективности процесса над наци. Тот человек знал, куда бить,
  чтобы не оставалось следов, к тому же заключенных предупредили: кто
  будет кричать, того задушат во сне, а в официальном медицинском
  заключении будет значиться внезапная остановка сердца.
   Он так и не сказал им ни слова. Его приводили в темную комнату,
  открывали люк в крыше, оттуда на него лилось палящее тропическое
  солнце - но он только мрачнел и крепче сжимал губы. "Кто был твоим
  командиром? - спрашивал тот, который знал немецкий, а другой,
  помоложе, наблюдал. - Ты один спасся, нет смысла хранить им верность.
  Они погибли, пошли на корм рыбам. Они бы не были так жестоки с
  ~тобой~ - ведь у них остались на родине жены и дети, они хотят знать,
  что стало с их близкими! Чьи имена они должны высечь на могильных
  плитах? Твоя лодка уничтожила "Хоклин", верно? А потом ушла в бухту
  Кастри и потопила стоявший там на якоре грузовой транспорт, так?"
   По его лицу струился пот; солнце, лившееся из отверстия в
  потолке, пекло немилосердно, жгучее как кипяток, но он молчал, потому
  что по-прежнему