жнему оставался одним из них, по-прежнему подчинялся
  своему командиру и ничто не могло заставить его предать.
   - Еще? - спросил кто-то.
   Он поднял голову; над ним стоял бармен.
   - Прошу прощения?
   - Еще пива?
   - Нет. - Бармен кивнул и удалился. Немец оглядел столики, за
  которыми сидели матросы с сухогруза. Он знал, что они его
  недолюбливают, они с презрением сторонились его, словно в его
  бледной плоти гнездилась заразная болезнь. Но быстрее всего попасть на
  остров можно было только на грузовом судне, и пусть в каюте, которую
  он делил с дюжиной тараканов, было не повернуться - зато и заплатил он
  немного. По ночам через переборки к нему доносился рокот огромных
  дизелей - приятные звуки, напоминавшие ему о хороших людях и иной
  жизни.
   Кто-то грубо толкнул его в плечо. Немец повернул голову. Кто это
  там ухмыляется из темноты, скалит зубы, крупные, как надгробия? Ах да,
  фон Штагель... Кудлатая рыжая борода придавала ему сходство с
  необузданным викингом. А рядом в полутьме прокуренного бара -
  мрачный Крепс. За их столиками все пили, смеялись, шумели; звуки
  доносились сразу со всех сторон, звенели стаканы, кто-то пьяно
  чертыхался, хор голосов тянул непристойную матросскую песню о
  дамочках, оставшихся на берегу.
   - Эй, эй! - гаркнул Бруно, широкоплечий механик. - Даешь танцы!
   Громовой хохот, звяканье тарелок, ножки стульев скрипят по полу.
  Официант поставил перед ним розовую гору свинины