обречены на
  заточение в гниющем доме, и даже когда телесная оболочка начнет
  распадаться на куски, им не обрести покоя. Нет, покуда тлен не пожрет
  их целиком, или покуда не пронзят их черные злые сердца или не обратят
  их в пепел. - Он поднял глаза: - Полулюди, живые мертвецы, безумные от
  боли и ярости, алчущие жизненных соков в тщетной надежде угасить
  свой пламень. Уж я-то знаю. Ведь это я сделал их такими...
   Кип замер. Его зазнобило.
   По стенам метались огромные чудовищные тени, они таяли,
  уплощались, вновь рвались вверх.
   - Когда в тридцать седьмом я приехал на Кокину, - продолжал
  Бонифаций, - здесь не было ни констебля, ни государственных
  чиновников. В церкви царили разор и запустение - за несколько месяцев
  до моего приезда здешний католический священник подхватил
  лихорадку и умер. И я стал священником; лучшего способа приобрести
  определенную власть над людьми и спрятаться от моих гаитянских
  врагов не было. Священник ничего не смыслил в вуду, и мне оказалось
  нетрудно найти последователей. Ко мне пошли за советом и помощью, я
  стал их ~хунганом~ и одновременно законным защитником; я насаждал
  суровые, пожалуй, даже чересчур суровые законы, и карал зло
  единственным известным мне способом: око за око.
   Потом началась война. Англичане пригнали сюда своих людей и
  корабли и назначили констебля приглядывать за островом. И хотя это
  был хороший, честный и справедливый человек, такой, как