древний, весь в
  трещинках пергамент. Бонифаций довольно долго молчал, а потом с
  видимым усилием заговорил:
   - Вначале мы услышали великий гул в небесах - словно ночное
  небо обрело голос и ревело, обезумев от страха; этот рев, сперва очень
  далекий, делался все громче и громче, и под конец все потонуло в этом
  шуме, а с ним пришел страшный, всепоглощающий жар. На верфи
  прогремел взрыв, потом еще один, и еще. Из окон повылетали стекла, а
  людей швыряло на землю словно бы ударами невидимого кулака. Я
  помню - о да, отлично все помню. Среди лачуг что-то взорвалось,
  вспыхнул огонь, охватил дома. Ветер раздувал пламя, уносил искры к
  небу, разбрасывал их по джунглям. Самые сильные из нас помогли
  бежать из деревни всем, кому еще можно было помочь, и мы ушли в море
  на нескольких уцелевших у пристани суденышках... - Отец Бонифаций
  помолчал, с горечью глядя на своих слушателей, потом облизнул
  пересохшие губы и продолжил: - Мы видели, как на берегу расцветали
  бутоны огня, как пламя устремлялось в джунгли. Верфь горела; у
  причала стояло несколько английских грузовых судов и патрульный
  катер, их пытались вывести в открытое море. Стоял страшный крик, с
  катера во что-то палили - мы не видели, во что. Неподалеку от верфи, на
  берегу тогда еще базировалась артиллерийская батарея - бетонные
  бункеры, в них огромные, грозные орудия; бункеры были построены на
  склоне над Кокиной, и, когда пушки заговорили,