господин граф, вы мне оказываете много чести, принимая меня
  за Эдипа (*18). Я просто скромный профессор сравнительного языкознания.
  Быть может...
   - Заметьте, - прервал он меня, - что я никогда не бью ни лошадей, ни
  собак. Меня бы мучила совесть, если бы я ударил хлыстом бедное животное,
  не сознающее своих проступков. А между тем вы не поверите, какое
  отвращение внушаю я лошадям и собакам. Чтобы приручить их, мне требуется
  вдвое больше труда и времени, чем кому-либо другому. Например, лошадь, что
  под вами, - сколько времени бился я с ней, чтоб ее объездить. А теперь она
  кротка, как ягненок.
   - Мне думается, господин граф, что животные - хорошие физиономисты и
  что они сразу замечают, любит ли их человек, которого они видят в первый
  раз, или нет. Я подозреваю, что вы цените животных только за ту пользу,
  которую можно извлечь из них. Между тем есть люди, от природы имеющие
  пристрастие к определенным животным, и те это сразу замечают. У меня,
  например, с детства какая-то инстинктивная любовь к кошкам. Редко бывает,
  чтобы кошка убежала, если я хочу приласкать ее; и еще ни разу ни одна
  кошка меня не оцарапала.
   - Весьма возможно, - сказал граф. - Действительно, у меня нет того, что
  называется пристрастием к животным... Они не лучше людей... Я вас везу,
  господин профессор, в лес, где сейчас в полном расцвете звериное царство,
  в _маточник_, великое лоно, великое горнило жизни. По нашим народным
  преданиям, никто еще не