ослаблять и над ними господствовать.
  Боюсь, что я только заставил его умолкнуть, но вовсе не убедил его.
   Я провел в замке еще дней десять. Мы еще раз побывали в Довгеллах, но
  без ночевки. Как и в первый раз, панна Ивинская резвилась и вела себя
  балованным ребенком. Графа она как-то завораживала, и я не сомневался, что
  он влюблен в нее по уши. Вместе с тем он вполне сознавал ее недостатки и
  не обманывал себя на ее счет. Он знал, что она кокетка, ветреница,
  равнодушная ко всему, что не составляло для нее предмета забавы. Часто я
  замечал, что ее легкомыслие причиняет ему душевное страдание; но стоило ей
  проявить к нему малейшую ласку, как он все забывал, лицо его озарялось, и
  он весь сиял от счастья. Накануне моего отъезда он попросил меня в
  последний раз съездить с ним в Довгеллы - может быть, потому, что я
  занимал разговором тетку, пока он гулял по саду с племянницей. Но у меня
  было еще много работы, и, как он ни настаивал, я должен был, извинившись,
  отказаться. Он возвратился к обеду, хотя и просил нас не дожидаться его.
  Он сел за стол, но не мог есть. В течение всего обеда он был мрачен и в
  дурном настроении. Время от времени брови его сдвигались и глаза
  приобретали зловещее выражение. Когда доктор оставил нас, чтобы пройти к
  графине, граф последовал за мной в мою комнату и высказал все, что было у
  него на душе.
   - Я очень жалею, - говорил он, - что покинул вас и поехал к этой
  сумасбродке, которая