зом. Нам велели снова разобрать
  ружья; стрелки рассыпались по полю, мы медленно следовали за ними и через
  двадцать минут увидели, как русские передовые посты снялись и вошли в
  редут.
   Одна артиллерийская батарея поместилась справа, другая слева, обе
  далеко впереди нас. Они открыли жаркий огонь по неприятелю, неприятель
  отвечал оживленно, и вскоре Шевардинский редут исчез в густых клубах дыма.
   Неровная местность почти укрывала наш полк от огня русских. Их ядра
  (хотя они редко целили в нас, стреляя больше по нашим канонирам) пролетали
  над нашими головами, а если и падали, то лишь обдавали нас землей и
  мелкими камешками.
   Как только был отдан приказ к наступлению, мой капитан устремил на меня
  внимательный взгляд, заставивший меня несколько раз с самым непринужденным
  видом, на какой только я был способен, провести рукой по моим начинавшим
  пробиваться усикам. Впрочем, я не боялся; моим единственным опасением
  было: как бы не подумали, что я боюсь. Безобидные ядра только укрепляли
  мое героическое спокойствие. Самолюбие говорило мне, что я подвергаюсь
  настоящей опасности, потому что я действительно находился под пушечным
  огнем. Меня восхищала моя самоуверенность, и я предвкушал удовольствие, с
  каким буду рассказывать о взятии Шевардинского редута в салоне мадам Б.,
  на улице Прованс.
   Полковник прошел перед нашей ротой и сказал мне:
   - Ну, вам придется жарко для первого раза!
   Я улыбнулся чрезвычайно воинственно