вагу.
   Через полчаса огонь русских заметно ослабел; мы вышли из-за нашего
  прикрытия и двинулись к редуту.
   В нашем полку было три батальона. Второму было приказано обойти редут
  сзади; два других должны были идти на приступ. Я был в третьем батальоне.
   Выйдя из-за последней насыпи, которая нас прикрывала, мы были встречены
  частым ружейным огнем, не причинившим большого урона нашим рядам. Свист
  пуль меня удивлял: я часто оборачивался, чем вызывал подчас шутки
  товарищей, уже привыкших к этим звукам. "В конце концов, - подумал я, -
  сражение не такая уж страшная вещь".
   Мы продвигались вперед беглым шагом, следуя за застрельщиками; вдруг
  русские три раза прокричали "ура" - три громких "ура", потом замолкли и
  перестали стрелять.
   - Мне не нравится это молчание, - сказал мой капитан, - оно не сулит
  нам добра.
   Я находил, что наши солдаты слишком шумливы, и невольно сравнивал их
  громкие крики с внушительным молчанием противника.
   Мы быстро достигли подножия редута; частокол был сломан, а земля изрыта
  нашими ядрами. Солдаты бросились на эти свежие развалины с криком: "Да
  здравствует император!" - гораздо более громким, чем этого следовало
  ожидать от людей, уже столько кричавших.
   Я посмотрел вверх. Никогда не забыть мне зрелища, которое я увидел.
  Почти весь дым поднялся кверху и на высоте двадцати футов висел над
  редутом, как балдахин. Сквозь голубоватый туман позади полуразрушенного
  бруствера виднелись