сские гренадеры с поднятыми ружьями, недвижные, как
  статуи. Я и сейчас будто вижу этих солдат: каждый левым глазом смотрел на
  нас, а правый был скрыт за наведенным ружьем. В амбразуре, в нескольких
  шагах от нас, человек возле пушки держал зажженный фитиль.
   Я вздрогнул и подумал, что настал мой последний час.
   - Ну, теперь попляшем! - крикнул капитан. - Добрый вечер!
   Это были последние слова, которые мне пришлось от него услышать.
   На редуте затрещали барабаны. Я увидел, как все ружья опустились. Я
  зажмурил глаза и услыхал ужасающий грохот, а вслед за ним крики и стоны. Я
  открыл глаза, удивляясь, что еще жив. Редут снова заволокло дымом. Вокруг
  меня были раненые и убитые. Капитан лежал у моих ног: ядром ему размозжило
  голову, и меня забрызгало его мозгом и кровью. Из всей моей роты на ногах
  остались только шестеро солдат и я.
   За этой бойней последовала минута оцепенения. Полковник, нацепив кивер
  на острие шпаги, с криком: "Да здравствует император!" - первым взобрался
  на бруствер; за ним тотчас бросились все уцелевшие. Что было дальше, почти
  изгладилось из моей памяти. Мы вошли в редут, сам не знаю как. Там мы
  дрались врукопашную среди такого густого дыма, что не видели противника.
  Вероятно, я наносил удары, потому что моя сабля оказалась вся в крови.
  Наконец услышал крик "Победа!" - и, когда дым рассеялся, разглядел кровь и
  мертвые тела, устилавшие землю в редуте. Пушки были завалены грудами тел.
  Человек двести солдат во французских