ных? Но, может быть, кто-нибудь войдет в
  комнату англичанина раньше восьми часов? Вот в чем вопрос.
   Убедившись, что другого выхода нет, он сделал отчаянное усилие, чтобы
  сбросить с себя оцепенение, в котором он так долго уже находился; но как
  только он пошевелился, его юная спутница проснулась и страстно его
  поцеловала. Прикоснувшись к его ледяной щеке, она вскрикнула:
   - Что с вами? Ваш лоб холоден, как мрамор!
   - Ничего, - ответил он неуверенно, - мне показалось, что в соседней
  комнате какой-то шум...
   Он высвободился из ее объятий и прежде всего отодвинул голубую туфлю и
  заставил креслом дверь в соседнюю комнату, чтобы скрыть от своей подруги
  ужасную жидкость, которая перестала течь и образовала довольно большую
  лужу на полу. Потом приоткрыл дверь в коридор, прислушался, решился даже
  подойти к двери англичанина. Она была заперта. В гостинице уже началось
  движение. Рассветало. Конюхи на дворе чистили лошадей; с третьего этажа по
  лестнице спускался какой-то офицер, звеня шпорами: он шел наблюдать за
  интересной операцией, которую лошади любят больше, чем люди и для которой
  существует специальное название: "засыпать корм".
   Леон вернулся в голубую комнату и со всеми предосторожностями, которые
  может подсказать любовь, прибегая к массе обиняков и смягченных выражений,
  изложил своей спутнице положение, в каком они очутились.
   Опасно оставаться, опасно и слишком поспешно уезжать. Но еще опаснее
  дожидаться в гостинице,