ся, что швейка по-настоящему меня любила.
   - Прекрасно! Женщина, которую вы содержали...
   - Очень щедро: я давал ей пятьдесят франков в месяц. Опекун мой был
  прижимист: он утверждал, что молодой человек, у которого много денег,
  губит себя и других.
   - А эта женщина? Что же с ней сталось?
   - Почем я знаю?.. Вероятно, умерла в больнице.
   - Если б это была правда, Огюст... вы бы не говорили об этом таким
  равнодушным тоном.
   - Если хотите знать, она вышла замуж за "порядочного человека", а я,
  сделавшись совершеннолетним, дал ей небольшое приданое.
   - Какой вы, право, добрый!.. Зачем же вы хотите казаться злым?
   - О, я очень добр!.. Чем больше я думаю об этом, тем больше убеждаюсь,
  что эта женщина действительно меня любила. Но в то время я не умел
  различить истинное чувство под смешной наружностью.
   - Жаль, что вы не принесли мне это письмо. Я не стала бы ревновать... У
  нас, женщин, больше чутья, чем у вас; мы по стилю письма сейчас же узнаем,
  искренен ли писавший его или он разыгрывает страсть.
   - Что не мешает вам, однако ж, попадаться так часто в ловушку глупцов и
  хвастунов!
   Произнося эти слова, Сен-Клер смотрел на этрусскую вазу, и в его глазах
  и в голосе было зловещее выражение, которого, однако ж, не заметила
  Матильда.
   - Полно! Все вы, мужчины, хотите прослыть за донжуанов. Вам кажется,
  что обманываете вы, а между тем вы сами часто попадаете в руки доньям
  жуанитам, еще более развращенным, чем вы.