начали округляться и, казалось,
  вот-вот вылезут из орбит. Затем он грохнулся на колени и воздал небу
  руки. Он собирался молиться, я почти уверен в этом. Фельдшер мог и не
  знать, что увиденное им невозможно, но этот парень знал наверняка. Через
  минуту он убрался восвояси, еле живой.
   В тот день я взял с собой хирургические щипцы, даже не знаю, почему.
  Я не пользовался ими более трех лет после того, как один врач, не буду
  называть его, пробил ими висок новорожденного, вытаскивая его из чрева
  матери. Ребенок мгновенно умер.
   Но, тем не менее, мои щипцы были при мне в тот вечер.
   Тело мисс Стенсфилд напряглось, а живот стал как камень. Я увидел
  темя ребенка, окровавленное, в плевре, но пульсирующее. Значит, он был
  жив.
   Твердь снова размягчилась. Темя исчезло из вида. Чей-то голос позади
  меня спросили: "Чем могу помочь, доктор?"
   Это была медсестра средних лет, тот тип женщины, который часто
  становится опорой в нашей профессии. Ее лицо было бледным, как молоко, и
  хотя на нем застыло выражение суеверного ужаса при виде этого странно
  дышащего тела, я не заметил в ее глазах ни малейшего признака того
  опасного состояния шока, которое лишает людей способности действовать.
  "Нужна простыня, - быстро сказал я. - Думаю, что у нас есть еще шанс.
   Позади нее я разглядел около дюжины человек из больницы, столпившихся
  на ступенях и не желающих приблизиться. Много ли им было видно оттуда? У
  меня не было возможности узнать об этом наверняка. Могу