лаза двигались: они скосились чуть
  влево, словно чтобы лучше меня видеть. Ее губы раскрылись. Они
  выговорили четыре слова: "Спасибо, доктор Маккэррон". И я услышал их,
  джентльмены. Но не из ее рта. Из голосовых связок, в двадцати футах от
  меня. Но поскольку ее язык, губы и зубы - то, что мы используем для
  артикуляции слов, находились здесь, ее слова были лишь набором звуков.
  Однако, количество этих звуков соответствовало количеству гласных во
  фразе "Спасибо, доктор Маккэррон".
   "Поздравляю, мисс Стенсфилд, - сказал я. - У вас мальчик".
   Ее губы пришли в движение, и позади меня раздались тонкий едва
  различимый звук... аииии...
   Решимость в ее глазах погасла. Казалось, что теперь они смотрят на
  что-то вне меня, может быть, на это черное, заснеженное небо. Потом они
  закрылись. Она задышала снова и остановилась. Все было кончено.
   От тех событий, что произошли у меня на глазах и свидетелями которых
  стали служанка, водитель и, может быть, кто-то вдаль, поверх парка, как
  будто ничего достойного внимания и не произошло, и такая удивительная
  решимость ничего не значила в этом жестоком и бесчувственном мире. Или,
  что еще хуже, только она одна и имела какое-то значение, только в ней
  одной был какой-то смысл.
   Помню, что я стоял на коленях перед ее головой и рыдал. Я все еще
  рыдал, когда подошедшие врачи и две медсестры помогли мне встать и увели
  в больницу.
   У Маккэррона погасла трубка.
   Он зажег ее, а мы продолжали сидеть