беспорядочными всплесками. Схватки были, как грохот грома в камере, они
  сотрясали ее тело, предвещая шторм.
   - Первый ребенок? - спросила сестра с красной машиной, глядя на карту
  Лауры. - Боже мой. Боже мой!
   Вернулся доктор Боннерт, одетый в зеленое, профессиональный, и раздвинул
  ноги Лауры, чтобы посмотреть раскрытие.
   - Отлично работаете, - сказал он. - Но еще не до конца. Сильно болит?
   - Да. Немножко. - А яблокам больно, когда из них вынимают сердцевину? -
  Да, болит.
   - О'кей.
   Он сказал Красной Машине что-то насчет какого-то непонятного слова, и
  Лаура подумала: "Пора уже для большого укола, да?". Доктор Боннерт отошел от
  стола и вернулся с какой-то маленькой штучкой вроде пружинки от шариковой
  ручки, а от нее тянулся провод к какой-то хитрой машине.
   - Небольшое вмешательство, - сказал он, бегло улыбнувшись, и полез
  куда-то внутрь нее рукой в перчатке. Эта похожая на пружинку штука была
  зародышевым монитором; об этом рассказывали на курсах. Доктор Боннерт нашел
  голову ребенка и засунул устройство под плоть. Из хитрой машины полезла
  лента, отмечающая биение сердца Дэвида и другие жизненно важные показатели.
  Лаура почувствовала, как ей протирают поясницу - сестра готовила ее к
  эпидуральной анестезии. Хотя бы не придется видеть шприц. Сила схваток стала
  неимоверной, будто били кулаком по ушибленной спине.
   - Свободнее дышите, свободнее, - уговаривал ее кто-то.
   - Сейчас слегка ужалит, - сказал доктор