игалось под ее
  пальцами. Он был на вид такой слабенький, с кнопкой носа и розовым ртом, но
  голос его никак слабым нельзя было назвать. Он взметался и падал волнами
  чего-то вроде решительного гнева. Объявляет о себе, подумала Лаура. Когда
  пуповину перевязали и перерезали, Дэвид затрепетал, несмотря на свою ярость,
  и плач его стал отрывистым.
   - Тес, тес, - сказала Лаура, поглаживая пальцами гладкую спинку. Она
  ощутила крохотные лопатки, позвоночки. Скелетик, нервы, жилы, внутренности,
  мозг - все при нем, целиком и полностью, настоящий, и он принадлежал ей.
   Это чувство ударило изнутри, как молотом. Об этом предупреждали ее другие
  женщины, рожавшие детей: теплый, теплый лучезарный поток через все тело, от
  которого колотилось и разбухало сердце. Она поняла, что это и есть
  материнская любовь, и, поглаживая ребенка, ощутила, как Дэвида отпустило
  возмущение, сменяясь довольным смирением. Плач стал затихать, сменяясь
  тихими всхлипываниями, и закончился булькнувшим вздохом.
   - Мой ребенок, - сказала Лаура, глядя сквозь слезы на Боннерта и сестер.
  - Мой.
   - Четверговый ребенок, - заметила медсестра, поглядев на часы. - Далеко
  пойдет.
   Уже после полуночи Лаура лежала в палате родильного отделения на втором
  этаже. Она была одновременно опустошена и заряжена энергией, ее тело хотело
  спать, а мозг снова и снова проигрывал драму рождения. Она набрала свой
  домашний телефон, ее рука дрожала.
   - Здравствуйте, вы позвонили в