ятницы.
   Ее глаза смотрели сквозь него, словно его на самом деле здесь не было.
   - Я не хочу этого слышать, - говорила она и погружалась в молчание.
  Каждый раз, когда он заговаривал с ней, то встречался с той же стеной слов:
  "Я не хочу этого слышать".
   Он думал, что она огорчена его отсутствием в больнице, когда родился
  Дэвид, и это грызло его изнутри, как маленькие пираньи, готовые сожрать его
  до костей, но потом он понял, что дело не только в этом. Лаура знает.
  Откуда-то знает. Сколько точно ей известно, он мог только догадываться, но
  то, что она вообще знает, уже очень плохо. Весь вчерашний день и вечер было
  либо "Я не хочу этого слышать", либо холодное молчание. Мать Лауры, которая
  вчера приехала в Атланту вместе с ее отцом посмотреть на внука, спросила
  его, что такое случилось с Лаурой, что она не хочет разговаривать, а хочет
  только держать ребенка и напевать ему песенки. Он не мог ответить, потому
  что не знал. Теперь-то он знал. Он глядел на оловянное небо и пытался
  придумать, что сказать.
   - Правду, - сказала Лаура, читая его мысли по напряженной позе. - Я хочу
  только правды.
   - Роман? - Он отвернулся от окна с приклеенной улыбкой коммивояжера на
  лице. - Да ты что, Лаура? Я поверить не могу...
   Он замолчал, потому что там, дальше по коридору, за окном лежал его сын,
  и вранье застряло у него в горле.
   - Как давно? - напирала Лаура. Усталые глаза смотрели со смышленого и
  бледного лица. Тело ее стало