в первых рядах, но
  теперь они фыркали и язвительно усмехались, кое-кто нервно рассмеялся.
   - Что произошло? - спросила она их, когда вилки выскользнули в тарелки с
  дарами моря и руки замерли на полпути с бокалами белого вина. - Что за
  чертовщина с нами приключилась?
   Хиппи не могла ответить, но Лаура Клейборн знала. "Мы стали старше, -
  подумала она. - Мы выросли и заняли наши места в общественном механизме. И
  механизм дал нам играть в дорогие игрушки, и Рэмбо с Рейганом сказали: "Не
  волнуйся! Будь счастлив!". Мы переехали в большие дома, купили страховки,
  составили завещания. А теперь мы гадаем - глубоко, в самой сокровенной тайне
  сердец, - имели ли смысл все наши протесты и бунты. Мы думаем, что, может
  быть, во Вьетнаме мы победили, что единственное равенство среди людей -
  равенство перед кошельком, что некоторые книги и музыку следует подвергать
  цензуре, и думаем, не мы ли первыми позовем полицию, если новое поколение
  протестующих выйдет на улицу. Молодость рвалась и горела; а зрелость
  размышляет у догорающих очагов".
   - ..хотел коротко постричься и оставить только крысиный хвост... - Кэрол
  прокашлялась. - Лаура, вернись на землю! Очнись, Лаура!
   Она моргнула. Хиппи исчезла. Рыбный ресторан снова стал тихой заводью.
   - Ох, извини. О чем ты говорила?
   - Макс, младший сын Ники Сатклифф. Восемь лет, и он хочет коротко
  постричь волосы, чтобы сзади был крысиный хвостик. И ему нравится вся эта
  музыкальная