яными серыми глазами. По телевизору шла очередная серия
  Перри Мейсона, и женщина и ее муж Эдгар наслаждались игрой Раймонда Барра.
  Мужчина сидел в кресле-каталке в ставшей ему слишком большой синей шелковой
  пижаме, голова склонилась в сторону и кончик языка вывалился. У него был уже
  не тот слух, как до удара шесть лет назад, но женщина знала, что он слышит
  телефон, потому что у него глаза полезли из орбит и он затрясся больше
  обычного.
   Они оба знали, кто звонит. И не стали снимать трубку.
   Телефон замолчал. Не подождав и минуты, он зазвонил опять.
   Звон наполнил особняк и отдался эхом в его двадцати трех комнатах, как
  голос, кричащий во тьме. Натали Террелл сказала: "О Боже мой", встала и по
  черно-алому восточному ковру прошла к телефонному столику. Эдгар пытался
  следовать за ней взглядом, но не мог повернуть шею до конца. Она взяла
  трубку сморщенными пальцами, украшенными алмазными кольцами.
   - Алло? Молчание. Дыхание.
   - Алло?
   И тут он донесся. Ее голос.
   - Привет, мать.
   Натали окаменела у телефона.
   - Я не собираюсь разговаривать с...
   - Не вешай трубку, пожалуйста, не вешай. Ладно?
   - Я не собираюсь с тобой разговаривать.
   - Они следят за домом?
   - Я сказала, что не собираюсь с тобой...
   - Следят ли они за домом? Просто скажи мне, да или нет. Пожилая женщина
  закрыла глаза. Она прислушивалась к звуку дыхания своей дочери. Мэри
  осталась ее единственным ребенком с тех пор, как Грант покончил