енах, изображающими
  лисью охоту и буду беспокоиться о том, чтобы найти хорошую прислугу. Я буду
  думать, что нам следовало бы кинуть на Вьетнам атомную бомбу, и мне будет
  наплевать, что свиньи на улицах избивают дубинками студентов и что это
  компостирующее мозги государство жиреет на телах необразованных масс. Твой
  мир убил бы меня, мать. Можешь ты это понять?
   - Все это уже история, - ответила Натали. - Сражения на улицах кончились.
  Студенческие бунты, протесты.., все это кончилось. Почему ты не отцепишься
  от этого?
   Мэри слабо улыбнулась.
   - Это не кончилось. Люди просто забыли. Я заставлю их вспомнить.
   - Как? Совершая новые убийства?
   - Я - солдат. Моя война не кончилась. Она никогда не кончится. - Она
  поцеловала Барабанщика в лоб, и ее мать содрогнулась. - Он - часть
  следующего поколения. Он продолжит бой. Я расскажу ему, что мы сделали ради
  свободы, и он будет знать, что война никогда не кончается. - Она улыбнулась
  в лицо младенцу. - Мой сладкий, милый Барабанщик.
   Натали Террелл еще двадцать лет назад знала, что ее дочь неуравновешенна.
  Теперь на нее обрушилось понимание: она стоит на кухне с сумасшедшей,
  которая держит бутылочку молочной смеси у губ младенца. И до нее не
  докричаться: она не услышит, обитательница мира извращенного патриотизма и
  ночной резни. Впервые Натали испугалась за собственную жизнь.
   - Значит, ты их послала в пляжный дом, - сказала Мэри, продолжая глядеть
  на Барабанщика. -