верила. Я никогда не была отступницей. Это ведь чего-нибудь стоит?
   - Это будет отличная эпитафия на твоей могиле, - сказала Натали.
   - До свидания, мама.
   И она исчезла.
   Натали услышала скрип открываемой задней двери. Стук, когда она
  закрылась. Натали осталась там, где была, сложив руки на животе, словно в
  ожидании первой перемены на официальном обеде. Прошло, может быть, пять
  минут. И тогда из горла женщины вырвался всхлип, она опустила лицо и
  зарыдала. Слезы с ее щек капали на руки и блестели там, как фальшивые
  бриллианты.
   Мэри Террор за рулем фургона, с Барабанщиком, укутанным и согревшимся в
  корзине на полу, увидела в зеркале заднего вида последний отблеск света в
  доме, и все заслонили скелеты деревьев. Она чувствовала себя измотанной -
  мать всегда умела тянуть из нее жилы. Плевать. На все плевать, только бы
  оказаться у Плачущей леди в два часа дня восемнадцатого февраля и передать
  Барабанщика его новому отцу. Она представляла себе, как будет лучиста улыбка
  Лорда Джека.
   Сегодня понедельник, пятое. Остается тринадцать дней. Достаточно времени,
  чтобы найти дешевый мотель подальше от хайвея, затаиться там и кое-что
  переменить. Надо принюхаться к ветру и проверить, что свиней поблизости нет.
  Надо исчезнуть на время, пока не спадет самая горячка. Она сказала спящему
  Барабанщику:
   - Мама любит тебя, мама любит своего сладкого, сладкого малыша. Ты теперь
  мой, ты это знаешь? Да, ты мой. Мой навеки