рогнуться и отшагнуть под защиту полицейских автомобилей. Кто-то
  скользнул мимо нее и попросил убраться с дороги. Кто-то еще заговорил в
  громкоговоритель с женщиной, стоявшей на балконе квартиры. Слова гремели,
  как раскаты грома, по широкой и изнемогающей от духоты постройке. Женщина на
  балконе перешагнула через мертвого мужчину с разбитой, как глиняный горшок,
  головой и поднесла пистолет к черепу младенца.
   - Идите и возьмите меня! - завывала она. - Валяйте! Вместе отправимся в
  ад, о'кей?
   Она стала смеяться кокаиновым хихиканьем, и нечеловеческая трагичность
  этого безнадежного смеха обрушилась на Лауру и заставила ее отступить. Она
  уперлась в стену других репортеров - телевизионщиков, прибывших на место.
  Они были суровы и профессиональны, но Лаура увидела что-то вроде темной
  радости в их глазах. Она не могла глядеть в их лица без чувства стыда.
   - Психованная сука! - завопил кто-то - мужчина из местных. - Оставь
  ребенка!
   Раздался другой голос, женский:
   - Пристрелите ее, пока она не убила младенца! Кто-нибудь, застрелите ее!
   Но сумасшедшая ходила по балкону, как по сцене, прижав дуло пистолета к
  черепу младенца, и аудитория на автостоянке внизу разрасталась.
   - Хрен вам я его отдам! - заорала она. - Хрен вам! Огромная ее тень от
  прожекторов плясала на стене, и ночные бабочки вспыхивали в лучах.
   - Говорила я ему! Говорила! У меня никто мое не отберет! Клянусь Иисусом,
  я ему говорила! - Вырвался всхлип,