тличная
  система утренней побудки. В половине седьмого утра они как по команде
  начинают греметь всеми дверьми. В итоге получается грохот, который слышно за
  много миль. Я слетел со своей стальной лежанки, как акробат с подкидной
  доски. Такая побудка весьма неприятна и может кого угодно превратить в
  неисправимого человеконенавистника. Неудивительно, что у нас столько
  рецидивистов. Именно лязг металла по утрам делает их такими после первой же
  посадки. И это уже на всю жизнь.
   Минуту или две я стоял посреди камеры, дрожал и пытался сообразить, где
  я нахожусь. Горели все желтые лампы до единой, яркий блеск желтых стальных
  стен и потолка резал глаза. Голова тряслась от скрежета стали.
   Половина седьмого проклятущего утра, а я все еще в тюрьме. Уши мои
  трепетали, веки хлопали, руки дрожали, а желудок и печень боролись, как два
  дзюдоиста. Впридачу у меня ныла спина, болела голова, а рот, казалось был
  набит заплесневелым хлебом.
   В довершение всех бед тюремщик, которому воздается по заслугам на том
  свете, принес мне какую-то непонятную штуковину. Он утверждал, будто это
  завтрак. Непонятная штуковина лежала на холодном железном подносе, а все,
  что лежит на железном, подносе, имеет одинаковую с ним температуру. На моем
  подносе было три насквозь мокрых оладьи, плававших в жидкости, которую
  называли кленовым сиропом, и сморщенное яблоко. Яблоко! Это ж надо!
   Видимо, я и впрямь