бродвейским продюсером - весьма прибыльное занятие.
  Гостиная была огромной и двухэтажной. Посередине вели две ступеньки, которые
  вели в эдакую яму, где на белом ковре стояли белая софа и белые столики,
  неплохо смотревшиеся в окружении бледно-зеленых стен, бара из темного
  дерева, консоли с телевизором и камина из шершавого кафеля. Камин выглядел
  как настоящий, хотя сейчас в нем не горел огонь. Французское окно вело из
  гостиной на балкон, с которого открывался вид на огни города.
   Вернулся Грилдквист с напитками, вручил мне стакан и уселся слева от
  меня. Мы сделали по несколько глотков, глядя на пустой экран телевизора,
  потом Грилдквист нарушил молчание, спросив небрежным тоном, будто речь шла о
  каком-то пустяке:
   - Кто такой Эрнест Тессельман?
   - Последний любовник Мэвис, - ответил я и взглянул на него. - Вы
  впустили меня в дом, не зная, кто такой Эрнест Тессельман?
   Он улыбнулся телевизору.
   - А вы думали, это волшебное имя? Нет, уж не обессудьте, но двери перед
  вами открыло имя Мэвис.
   - О, - пробормотал я. - Понятно.
   Он все пялился на экран, и я последовал его примеру, но телевизор не
  работал. Почему-то из-за этого телевизора наш разговор шел еле-еле. Мы с
  Грилдквистом смотрели друг на друга, мы оба разглядывали телевизор. Мы не
  обращались друг к дружке, а говорили с этой квадратной дурацкой мордой,
  которая служила нам то ли толмачом, то ли еще кем.