нает, чем Клэнси зарабатывает на хорошую жизнь, но ей
  не без успеха удается вводить себя в самообман, благодаря которому Лаура не
  испытывает угрызений совести, тратя неправедно нажитые богатства супруга.
   По какой-то причине, ведомой только ему одному, Клэнси безумно влюблен
  в это яркое олицетворение нашей эпохи и смертельно боится, что когда-нибудь
  Лаура соберет пожитки и уйдет от него вместе с детишками, которых у них
  двое. Разумеется, двое (ведь невозможно иметь, скажем, два целых и еще шесть
  десятых ребенка). Не то чтобы Клэнси очень сомневался в своем мужском
  обаянии. Просто он считает, что рано или поздно его грязные делишки начнут
  слишком уж бросаться в глаза, и Лаура больше не сможет не замечать их. И
  тогда она уйдет. Что ж, вероятно, так оно и будет. От Клэнси ей не больше
  проку, чем от ежемесячного почтового перевода с алиментами. И никаких тебе
  сплетен.
   Почти все, кто меня не знает, при первой встрече принимают меня за
  молодого идущего в гору дельца, занимающегося рекламой, страхованием или
  чем-нибудь подобным. В каком-то смысле это очень близко к истине. Но Лаура
  Маршалл, увидев меня под дверью своего дома в час пополуночи, наверняка
  сразу же решила, что у нас с ней не может быть никаких общих знакомых, во
  всяком случае, что касается светской жизни. Поэтому, как говорили в
  викторианскую эпоху, ее глаза обдали меня леденящим холодом.
   Ну и черт с ней. Меня