я могу вовсю
  наслаждаться убийством и ни о чем не тревожиться".
   Мы провели с ним целый день, попивая пиво в забегаловке на Восьмой
  авеню, и все это время он мусолил излюбленную тему: "Мне нравится убивать
  точно так же, как и любому другому. Вот представь себе, стою я с пушкой в
  руке, а передо мной - этот парень, которого я сроду не встречал. Но кто-то
  хочет, чтобы он умер, и мне поручили эту работу. Так? Так! Понимаешь, я
  спускаю курок, и пушка в руке дергается как живая, и гремит, а парень
  складывается пополам, будто кусок старой туалетной бумаги. Мне это нравится,
  я чувствую ладонью пушку и ловлю кайф, я вижу, как парень сгибается и падает
  на землю, и ловлю кайф".
   Я, помню, спросил мокрушника, почему он ловит кайф от таких вещей, и
  мокрушник ответил: "Да потому, что это происходит не со мной. Смерть - штука
  занятная, Клей, от нее всегда балдеешь. Спроси любого из зевак, что толпятся
  возле места, где произошла дорожная авария, либо стоят на тротуаре и ждут,
  когда самоубийца сиганет или сверзится с карниза. Или спроси тех, кто
  приходит пялиться на публичную казнь. Да они кайф ловят, Клей, точно так же,
  как я тащусь, когда спускаю курок, и парень валится замертво. Они балдеют,
  потому что смерть вот она, совсем рядом, но это не их смерть. И у меня такой
  же балдеж, когда я вершу лихое дело. Большинству людей слабо кого-нибудь
  пришить, одни боятся полиции, другие возмездия, третьи