еще чего-то. А я
  вот не боюсь. Я прямо упиваюсь радостью, чувством облегчения, балдею оттого,
  что все еще жив, все еще дышу. Он мертв, а я - живехонек".
   Никакой недуг не страшен, если внушить себе, что им страдаешь не только
  ты, но и все остальное человечество. Тогда, вроде, его уже и болезнью-то не
  назовешь. И кто скажет этому парню, если он еще жив (легавые в конце концов
  сцапали его после одного из убийств, когда он так закайфовался, что не смог
  заставить себя бросить труп и унести ноги), что он не прав, что он и впрямь
  болен и что таких, как он, можно по пальцам счесть?
   Если человек никогда не убивал, ему не дано знать, приятно это или нет.
  Мне убивать приходилось, а посему я могу опровергнуть утверждения этого
  безумца.
   Я никогда не убивал людей из ненависти к ним. Я ни разу не убил
  человека, жизнь которого была нужна обществу. Я не совершал ни одного
  убийства по личным мотивам.
   Да, я убивал. Всего два-три раза, но убивал. И никогда не находил в
  этом ничего приятного. Я рассматривал это как свою работу, как задание,
  которое мне надлежит выполнить. И я знаю, что если уж мне когда-нибудь
  суждено испытать при этом какое-то чувство, приятным оно не будет. Скорее уж
  горьким. А тогда я уже не смогу делать эту работу.
   Что мне действительно приятно, так это слава, которая обо мне идет. Эд
  знает, что ему достаточно показать на кого-нибудь пальцем и сказать. "Клей,
  этот