и позвать на
  помощь парня из будки, но все-таки мы без приключений миновали ее, и Клэнси
  опять сник. Как гласит пословица, в груди труса всегда живет надежда. Может,
  Клэнси так до сих пор и не верил, что ему выдали билет в один конец.
   Тони поколесил по улочкам Джерси, ни разу не превысив скорость.
  Какое-то время мы ехали по четырехрядному шоссе с разделительной полосой,
  потом по трехрядному и, наконец, по ухабистой двухрядной дороге, мощенной
  гудроном, и грунтовому проселку с одной колеей. А потом и вовсе
  остановились.
   Все выбрались из машины. Тут было темно, росли деревья и воняло
  болотами Нью-Джерси. Оставив за спиной черный "роллс-ройс", мы сделали
  несколько шагов вперед, путь нам освещали только луна в третьей четверти да
  россыпь звезд в небе. На востоке виднелось зарево над Нью-Йорком. Было
  жарко, парило, но мы этого не замечали.
   Эд остался стоять, привалившись спиной к машине. Я подошел и стал слева
  от него, а Тони - справа. Джо Пистолет облюбовал себе местечко у капота
  "роллс-ройса", а Клэнси - чуть поодаль, напротив нас. У него подкашивались
  ноги.
   Эд заговорил с ним, впервые с тех пор, как мы покинули контору.
   - Тут ты и помрешь, Клэнси, - сказал он. - И я хочу, чтобы ты знал,
  почему. Вовсе не потому, что ты убил Сент-Пол, Бенсон и даже своего родного
  брата. Не из-за убийств, поскольку я не считаю убийство таким уж большим
  злодеянием.