азал серьезно:
   - О, сударыни, я могу только испортить ваши страшные видения. Я
  просто-напросто думаю, что законный владелец руки не умер, что он явился за
  нею и отнял ее единственной оставшейся у него рукой. Но как он это сделал,
  этого я не мог дознаться. Это своего рода вендетта.
   Одна из женщин пробормотала:
   - Нет, быть этого не может, тут что-нибудь не так.
   А судебный следователь, улыбаясь, заключил:
   - Я же говорил вам, что мое объяснение вас не удовлетворит.
  
  
  
   Ги де Мопассан.
   Кто знает?
  
   I
   Боже мой! Боже мой! Итак, я, наконец, запишу все, что со мной
  случилось! Но удастся ли мне сделать это? Решусь ли я? Это так странно, так
  невероятно, так непонятно, так безумно!
   Если бы я не был уверен в том, что действительно видел все это, не был
  уверен, что в моих рассуждениях нет никакой путаницы, в моих восприятиях -
  никакой ошибки, в неумолимой последовательности моих наблюдений - никаких
  пробелов, то я считал бы себя просто-напросто жертвой галлюцинации,
  игралищем странных видений. Но, в конце концов, кто знает?
   Сейчас я нахожусь в лечебнице, но я пришел сюда добровольно, из
  осторожности, из страха. Мою историю знает только один человек на земле.
  Здешний врач. Я ее запишу. Сам не знаю зачем. Затем, чтобы отделаться от
  нее, потому что она душит меня, как невыносимый кошмар.
   Вот она.
   Я всегда был человеком одиноким, мечтателем, чем-то вроде
  философа-отшельника;