жде чем открыть дверь и войти, мне придется подождать
  несколько минут. Тогда я сел на скамью под окнами гостиной. Я сидел, слегка
  вздрагивая, прислонившись головой к стене и глядя на тени деревьев. В эти
  первые мгновения я не заметил кругом ничего особенного. В ушах у меня стоял
  какой-то шум, но это со мной бывает часто: иногда мне кажется, будто я
  слышу грохот поездов, звон колокола, топот толпы.
   Но вскоре этот звук стал отчетливее, яснее, понятнее. Я ошибся. То не
  был обычный гул крови в жилах, от которого у меня начинался шум в ушах, это
  были какие-то особые, хотя и смутные шорохи, несомненно, исходившие из
  моего дома.
   Я слышал сквозь стены это непрерывное постукивание, - и то был скорее
  шелест, чем шум, непонятное перемещение массы вещей, словно кто-то
  потихоньку толкал, сдвигал, переставлял, перетаскивал всю мою мебель.
   О, я еще довольно долго сомневался в верности своего слуха. Но,
  приникнув ухом к ставню, чтобы как следует вслушаться в странное движение,
  происходившее в доме, я уверился, убедился, что там делается что-то
  особенное и непонятное. Я не боялся, но был... как бы это определить?.. был
  изумлен. Заряжать револьвер я не стал, догадавшись - и правильно, - что в
  этом нет никакой надобности. Я ждал.
   Я ждал долго и не мог ни на что решиться. Ум мой был ясен, но отчаянно
  возбужден. Я ждал стоя и все прислушивался к нараставшему шуму; временами
  он доходил до какого-то яростного напряжения,