так что казалось, будто
  слышишь рев нетерпения, гнева, непонятного возмущения.
   И вдруг мне стало стыдно своей трусости: я выхватил связку ключей,
  выбрал нужный ключ, вложил в скважину, дважды повернул его и изо всей силы
  толкнул дверь, так что она ударилась в стену.
   Удар прогремел, как ружейный выстрел, и этому выстрелу ответил
  ужасающий грохот по всему дому, сверху донизу. Это было так неожиданно, так
  страшно, так оглушительно, что я отступил на несколько шагов и вынул из
  кобуры револьвер, хотя по-прежнему чувствовал всю его бесполезность.
   Я подождал еще - о, очень недолго! Теперь я уже различал какой-то
  необычайный топот по ступенькам лестницы, по паркету, по коврам, топот не
  подошв, не людских башмаков, а костылей, деревянных и железных костылей:
  железные костыли гремели, как цимбалы. И вдруг я увидел на пороге, в
  дверях, кресло - мое большое кресло для чтения, вразвалку выходившее из
  дому. И оно проследовало по саду. За ним потянулись кресла из моей
  гостиной, потом, словно крокодилы, проползли на коротеньких лапках
  низенькие канапе, потом проскакали, словно козы, все мои стулья, а за ними
  трусили кроликами табуретки.
   О, какое волнение! Я проскользнул в гущу деревьев и присел там на
  корточки, не отрывая глаз от этого шествия своей мебели: ведь она уходила
  вся, вещь за вещью, то медленно, то быстро, смотря по росту и весу. Мой
  рояль, мой большой рояль, проскакал галопом, словно взбесившийся конь,