а перебираясь по мостам в четыре гнилые доски,
  переброшенным над вонючим течением О-де-Робек.
   Боже великий, какой ужас! Под одним из забитых вещами сводов, который
  показался мне входом в катакомбу, в усыпальницу старинной мебели, я увидел
  один из прекраснейших своих шкафов. Я подошел, весь дрожа, так дрожа, что
  не решился прикоснуться к нему. Я протягивал руку, колебался. Но это,
  несомненно, был мой шкаф стиля Людовика XIII, уникальная вещь, которой не
  мог не узнать тот, кто видел ее хоть раз. И вдруг, заглянув немного вперед,
  в еще более мрачные глубины этой галереи, я различил три своих кресла,
  обитых гобеленом тончайшей работы, а затем подальше - два моих стола времен
  Генриха II, таких редких, что люди приезжали из Парижа поглядеть на них.
   Подумайте! Подумайте, каково было мое состояние!
   И я пошел вперед; ноги не слушались меня, я умирал от волнения, но все
  шел, потому что я храбр; я шел, как рыцарь давних, темных времен,
  проникающий в заколдованное жилище. И с каждым шагом я открывал все свои
  вещи: мои люстры, мои книги, мои картины, мои ткани, мое оружие - все,
  кроме стола с письмами, - его я не видел.
   Я шел, спускаясь в темные подвалы и снова поднимаясь в верхние этажи.
  Я был один. Я звал, мне не отвечали. Я был один: в этом доме, обширном и
  извилистом, как лабиринт, не было никого.
   Наступила ночь, и мне пришлось опуститься во мраке на один из моих
  стульев, потому что уходить я не желал.