.
  
   О, сердце, сердце мое, бедное мое сердце, как оно билось!
  
   В Руане я пробыл пятнадцать дней. Этот человек не вернулся. О, черт! О,
  черт возьми! Разве что-нибудь могло его смутить или застать врасплох?
   И вот на шестнадцатый день утром я получил от своего садовника,
  сторожа моего ограбленного и опустевшего дома, следующее странное письмо:
  
   "Сударь,
   честь имею известить вас, что нынче ночью случилось такое, что никто
  не понимает, и полиция не больше нашего. Вся мебель вернулась - вся без
  исключения, до последней мелочи. Теперь дом точь-в-точь такой же, как
  накануне покражи. Есть от чего голову потерять. Это случилось в ночь с
  пятницы на субботу. Дорожки в саду так изрыты, словно мебель тащили по ним
  от калитки до дверей. Точно так же было и в день пропажи.
   Мы ждем вас, сударь. Ваш покорный слуга
   Филипп Роден".
  
   Ну, уж нет! Ну, уж нет! Ну, уж нет! Не вернусь.
   Письмо я отнес руанскому комиссару.
   - Возврат сделан ловко, - сказал он мне. - Запасемся терпением. На днях
  мы этого молодца сцапаем.
  
   Не сцапали они его. Нет. Не сцапали, а вот я теперь боюсь его так,
  словно это дикий зверь, натравленный на меня.
   Неуловим! Он неуловим, этот изверг с черепом, похожим на луну! Никогда
  его не поймают. Он не вернется домой. Очень-то ему нужно!
   Встретить его не может никто, кроме меня, а я этого не хочу.
   Не хочу! Не хочу! Не хочу!
   А если он вернется, придет