ово, это может решить вопрос, - сказал он. - Вполне
  возможно.
   Он встал и направился к двери.
   - Держись, Джим.
   Оставшись один, он вновь надел маску и постоял немного не двигаясь,
  вслушиваясь в легкий, ритмичный шум помп, щелчки переключателей и
  клапанов; он чувствовал, что там, внутри у него, холодно и чисто. Нужно
  признать, что это ему обеспечили: освободили от всех потрохов, заменив их
  механизмами, которые не кровоточат, не текут и гноятся. Он подумал о том,
  как обманул Бэбкока. "А почему обманывают больного раком?" Они все равно
  не смогут этого понять.
   Он сел за чертежную доску, прикрепил чистый лист бумаги и начал
  рисовать карандашом машину для исследования Луны. Закончив машину, начал
  набрасывать кратеры и фон. Карандаш двигался все медленнее, наконец он с
  треском отложил его.
   Нет желез, выделяющих в кровь адреналин, значит, он не испытывает ни
  страха, ни ярости. Его освободили от всего этого - от любви, от ненависти,
  - но забыли об одном чувстве, на которое он еще способен.
   Синеску с черной щетиной бороды, пробивающейся сквозь толстую кожу.
  Созревший угорь возле носа.
   Чистый и холодный лунный пейзаж... Он снова взял карандаш.
   Бэбкок со своим приплюснутым, красным носом, с гноем в уголках глаз и
  остатками пищи между зубами.
   Жена Сэма с малиновой кашицей на губах. Лицо в слезах, капелька под
  неком. И этот проклятый пес с блестящим носом