ле того, как у нас будут все ампулы до последней. Если бы мы начали разбивать ампулы по мере их нахождения и Клоше удалось бы узнать, чем мы занимаемся, он быстро покончил бы с нами. Тогда у него были бы все основания убить нас прямо на месте. То же случится, если мы начнем возвращать правительству партию за партией. Клоше увидит, что весь его план летит в тартарары, и он убьет нас просто для того, чтобы последнее слово осталось за ним. Но если мы начнем накапливать их... Лучший способ для нас оставаться живыми - это держать Клоше в надежде, что мы сделаем эту работу за него, собирая и сохраняя ампулы, а когда мы поднимем все, тут он и попытается отбить их у нас.
   Сандерс заметил, что Гейл смотрит на него насмешливо. Сначала он не понял почему, затем до него дошло, что он улыбался, пока Трис говорил, - бессознательная улыбка выдавала странное волнение, которое он чувствовал. Дэвид переживал такое и раньше: у него сохранились чрезвычайно живые воспоминания о том, как он собирался прыгнуть с парашютом впервые в жизни. Это была смесь различных чувств: страх щекотал кончики пальцев, а шея и уши пылали от возбуждения; волнение ускоряло дыхание, вызывало головокружение, а предвкушение возможности сказать, что он действительно прыгнул с аэроплана, заставляло улыбаться. Тот факт, что он вывихнул колено во время прыжка, ни в коей мере не уменьшил его восторга, так же как и то, что это был единственный его прыжок.
   Гейл нахмурилась, и он заставил, себя прекратить улыбаться.
   Они услышали приглушенный удар по наружной части кухонной двери. Трис встал и сказал:
   - Должно быть, это наш ужин. Он открыл дверь и поднял со ступеньки завернутый в газету сверток.
   - Ужин? - спросила Гейл.
   - Точно.
   Трис положил сверток на прилавок и развернул его. Внутри, все еще влажная и блестящая, лежала двухфутовая барракуда.
   - Вот это красотка,